Задать вопрос юристу
 <<
>>

Особенности становления и развития буржуазного рыночного мифа денег в русской культуре XIX - XX веков

Миф денег сложился в качестве универсального и всеобъемлющего лишь с утверждением общества модерна, рыночной экономики и господства буржуазии как социально-экономического и политического класса, осуществляющего символическое господство.
В архаичных и традиционных обществах, где рыночный обмен с денежным обращением еще не стал доминирующей формой интеграции хозяйства, деньги осмысливались на уровне, который Р. Барт характеризовал как первичные семиотические конструкции. Референтом для них являлись реальные хозяйственные процессы. На уровне архаичного обыденного сознания полученный опыт накапливается в виде пословиц и поговорок, в которых кратко и афористично формулируются практически применимые рекомендации по поводу оптимального образа действий в конкретных ситуациях, поэтому не являются мифом. Интересный анализ стереотипов архаичного монетарного поведения и представлений о деньгах, отраженных в русских пословицах и поговорках, дают В.И. Верховин и В.И. Зубков в монографии «Экономическая социология»113. Проведенный анализ показывает, что в пословицах и поговорках русского народа отражены различные аспекты социальных и культурных значений денег. Так, пословицы отражают повседневные представления об универсальности денег как всеобщей покупательной способности, средства достижения разнообразных целей («После Бога деньги первые», «Денежка дорожку прокладывает»); об абстрактности и всеобщности денег и отсутствии у них предметно-целевой специфики («На деньгах нет знаку»); об их включенности в разные фазы жизненного цикла человека и разнообразные практики114. Особое внимание эти авторы обращают на обширный и глубокий фольклорный пласт, раскрывающий разные аспекты и смыслы связанной с деньгами исчислимости как универсального свойства хозяйственных и социальных рациональных действий. Анализируя пословицу «деньги счетом крепки», они отмечают, что «основной смысл этого фольклорного выражения — универсальность денег как меры стоимости, как рационального института дозирования и калькуляции благ, в котором имманентно заложены количественные методы их измерения и оценки»115. Пословица «рубль голову стережет» «напоминает об ограниченности человеческих ресурсов и необходимости их рационального использования» и, таким образом, фиксирует роль денег как своеобразного социального регулятора, «дозиметра» социальных действий116. Всем известная пословица «деньги счет любят» — значение денег как средства эквивалентного взаимообмена, а выражение «не в счете деньги, а в цене» показывает, что «счет денег не является чисто количественной абстракцией, холодным континуумом математических величин. Он “соизмерим” с ценностью благ, которая определяется ценовыми сигналами рынка, изменяющимися в результате спроса- предложения и самих денег, и благ, которые ими измеряются»117. В фольклоре получает выражение наивная практически ориентированная «экономическая теория», фиксируются разнообразные практические рекомендации по рациональному управлению денежными средствами в различных ситуациях хозяйственного, товарного, сберегательного, заемного и прочих типов монетарного действия. Отмечается и необходимость рационального исключения личностных и эмоциональных мотивов из денежных отношений («Дружба дружбой, а денежкам счет» и т.п.), необходимость ограничения эгоизма обменивающихся сторон, учета их обоюдных интересов, различные нюансы асимметрии отношений между должниками и кредиторами и специфика заемных операций и т.д.118 В архаичных обществах или в социальных образованиях, использующих архаичные символы, деньги пока еще по преимуществу означают то, чем они действительно являются в этих обществах, — средства, с помощью которых можно получить реальные блага в в их материальной или символической форме.
Миф денег как вторичная семиотическая система находится в зародыше, он только начинает оформляться. Однако именно в архаичных обществах, где деньги, по большей части, еще есть всего только деньги, складывается несколько значимых мифологем, сохраняющихся в контексте и буржуазной, и современной мифологии денег. Рассмотрим некоторые из них. Архаичные деньги еще сохраняют соответствие реальным благам, в первую очередь, тождество со своими материальными носителями — главным образом, золотом и серебром, в культуру прочно входит метафора этих драгоценных металлов. Мифологическое отождествление денег с их материальным субстратом сохраняется и в эпоху бумажных и даже электронных денег, даже когда повсеместно отменен золотой стандарт. Правда, сам этот субстрат меняется: помимо золота, им становится, например, нефть («черное золото»). В архаичных, добуржуазных обществах особо высоким статусом и престижем обладает сословие воинов и культивируются рыцарские доблести, и соответствующие социальные группы порождают миф денег-добычи как знака мужества, отваги, удачи воинственного мужа. Добродетелью воина являтеся его способность объединять и вести за собой дружину, военная добыча предполагает дележ и совместные траты в пирах и прочих достойных увеселениях, которые также с социосемантической точки зрения являются знаковыми акциями, символизирующими передачу доблести и удачи вождя его ближайшим сподвижникам, а также своеобразную жертву богам судьбы, эту удачу даровавшим. Этот архаичный миф оказался весьма устойчивым. Как показал Т. Веблен, в престижных тратах господствующего класса буржуазной эпохи мотив «добычи» и ее щедрой и с рациональной точки зрения бессмысленной растраты занимает очень существенное место119. Столь часто описываемый «купеческий разгул» в России XIX в., когда во время диких оргий пропивались, а то и просто демонстративно уничтожались («сжигались на свечке») немалые суммы, имеет ту же социосемантическую природу: он призван был означать безразличие к деньгам как таковым и готовность принести их в жертву удаче, в благосклонности которой гуляка не сомневался. Даже современное суеверие, согласно которому деньги «любят», чтобы их тратили и напоминают поток воды, который приходит туда, откуда может вытечь, и не прибывает в застойные омуты, имеет корни именно в этом архаичном мифе. В то же время, именно архаичный миф создает и прямо противоположные представления о деньгах как неотчуждаемом знаке достоинства личности и порождает предпосылки невиданной скупости, за которой стоит стремление сделать отчужденные, овеществленные в деньгах качества личности неотделимыми от нее. Эту противоречивость архаичного мифа денег передает, например, трагическая коллизия «Скупого рыцаря» А.С. Пушкина. Подобное поведение не имеет ничего общего с расчетливой бережливостью деловитого и рационального буржуа, ориентированного не на накопление мертвых сокровищ, а на вложение денег в дело. Поэтому в поведении человека буржуазной эпохи нежелание расставаться с деньгами также является культивированием отжившего архаичного мифа и демонстрацией знаков, которые означают глубоко архаичные отношения и ценности: чем больше денег накоплено, тем более масштабной представляется и личность их владельца. Они становятся неотчуждаемы, а трата денег воспринимается как мистическое убывание личной силы. Этот миф нередко стоит и за стремлением преодолеть ощущаемое как трагедию отчуждения личности в деньгах, когда человек стремится не только не потратить, но и в буквальном смысле поглотить, унести с собой в могилу деньги как часть себя самого, подобно купцу из рассказа А.П. Чехова «Крыжовник», перед смертью съевшему свои деньги и выигрышные билеты. Буржуазный миф денег рынка наиболее отчетливо стал складываться в русской культуре в эпоху интенсивного развития капиталистического рынка XIX — начала XX вв. При этом он существенно отличался от аналогичного мифа на Западе, что обусловлено тем, что буржуазная мифология в России XIX-XX вв., являвшейся модернизирующимся, но все же окончательно не сформированным рыночно-капиталистическим обществом, была не основным, а «периферийным» и «пограничным» семиозисом. Для русского общества конца XIX — начала XX вв. в целом буржуазный миф еще не стал универсальным метаязыком, выходящим за пределы системы ценностей самого класса буржуазии. Очевидно, это связано с тем, что буржуазия не оформилась как класс и не сформулировала собственной мифологии как универсального метаязыка, способного обеспечить ее символическое господство над другими группами. Напротив, традиционные социосемантические системы продолжали сохранять свое доминирующее положение, заставляя буржуазию формулировать свои ценности с их помощью. Например, еще в XVIII в. Б. Франклин, формулируя максимы поведения добропорядочного буржуа, писал, что «пустой мешок прямо стоять не будет». В данном случае он имел в виду, конечно, не реальные статические свойства мягкой упаковочной тары, а описывал нравственные добродетели («стояния прямо») в семантике денег и благосостояния («полный мешок»). В России начала XX в. деловая газета «Биржевые ведомости» выходила под девизом «Прибыль превыше всего, но честь превыше прибыли», описывая, таким образом, ориентацию буржуазии на деньги в терминах чести, являющихся языком традиционных служилых классов. Отсутствие универсального буржуазного мифа, описывающего капиталистический порядок, в частности тотальность денежных отношений, в качестве естественного, единственно возможного в справедливом обществе порядка вещей постоянно заставляло русскую буржуазию приспосабливаться к символическому господству других семиозисов, а свою собственную мифологию развивать на периферии. Поэтому и попытки найти общий язык с другими социальными группами осуществлялись в их традиционной семантике долга и служения. Известные филантропические и меценатские деяния русских предпринимателей второй половины XIX — начала XX вв. прочитываются именно в ней, а не в буржуазной семантике естественной общеполезности рынка и денег-заслуги, как это было в конце XIX — начале XX вв. в США. Буржуазный миф денег складывался и распространялся в России главным образом внутри капиталистической предпринимательской субкультуры. Для нее деньги стали большим, чем они есть на самом деле, — естественным и единственным универсальным мерилом всех материальных, социальных, нравственных ценностей. Автор публицистического издания второй половины XIX в. «Наше купечество и торговля с серьезной и карикатурной стороны» описывал это так: «в купеческом обществе понятия: деньги, сила, ум, даже честь и даже совесть почти равнозначащи... У такой натуры взгляд на все окружающее его, на все, из чего сложилась его жизнь, прямо вытекает из понятия: честь — деньги, деньги — честь! На семейство, на общество, не говоря уже про торговлю, он смотрит с этой точки, из всего он старается выжать деньги...»120. Ho за пределами буржуазного семоизиса в русской культуре миф денег-зла, денег-нарушителей естественного порядка вещей сохранялся весьма устойчиво даже в условиях интенсивной индустриально-капиталистической модернизации начала XX в. и был распространен не только у эксплуатируемых классов и революционеров, но и среди гуманистически ориентированной интеллигенции. В конце XIX в., в период подъема русского индустриального капитализма, Г.И. Успенский в очерке «Книжка чеков» писал, что развитие капиталистического рынка лишает живых людей их личностного, культурного и духовного измерения, превращая в «человека-гривенника», «человека-полтину», «человека-рубля», так до «человека — чековой книжки». Гигантская мясорубка денег перемалывает все это разрушенное, разъятое на «полезные» составляющие, живое сырье в новое дело, причем «какого бы рода дело это ни было, всегда что-то очень похожее на опустошение, на исчезновение, на смерть чего-то, что было и чего не стало, остается по приведении этого дела к окончанию»121. Мифологема денег-разложения связана и с характерной для русской культуры мифологемой денег-грязи. Для мифа — вторичной семиотической конструкции — деньги не просто проходят через множество рук и потому могут стать реальным переносчиком инфекции (как и предостерегают врачи — люди, занятые не мифами, а реальными практиками). Они несут метафорическую грязь, поскольку являются видимым продуктом распада непосредственных человеческих отношений. Даже в современном обществе, культивирующем миф денег как абсолютного эталона и кода кодов любой социальной коммуникации, мы констатируем появление большого массива анекдотов о «новых русских», где они погружаются в грязь и нечисты, что, по нашему мнению, можно интерпретировать через миф денег-грязи122. Мифологема денег как знака зла, а значит, преступления, порока, прослеживается в нелюбви и подозрительности к «нажитым» деньгам, независимо от реальных способов, которыми они были заработаны. Этим мифом питалось презрение русских родовых аристократов и служилых дворян к купцам-предпринимателям, недоверие и ненависть крестьян к «кулакам» — разбогатевшим односельчанам, а также и враждебность к «кооператорам», «челнокам», фермерам в период перестройки и т.д. Этот миф превращает деньги в символ несправедливости и хаоса, нарушения гармонии и порядка в мире. Если мы рассмотрим корпус русской классической литературы XIX — начала XX вв., посвященной купечеству и буржуазии (произведения П.И. Мельникова-Печерского, Д.Н. Мамина-Сибиряка, Г.И. Успенского, М. Горького, В.Я. Шишкова и др.), то станет очевидным, что авторы, как правило, связывают происхождение крупных состояний с каким-либо преступлением, совершенным основателем династии. Даже если это и не прямой разбой, убийство или иное тяжкое преступление, все равно накопление денег объясняется хитростью, беспринципностью, жестокостью и тому подобными пороками. Миф денег — злого божества современного общества — получил развитие в радикальной коммунистической идеологии и мифологии восстановления натуральных форм хозяйствования и нерыночной экономики в условиях индустриальной модернизации. Коммунистический миф (в противоположность буржуазному) утверждал противоестественность, а потому и временный характер денежных отношений, которые непременно должны «отмереть» с построением коммунизма, когда человек снова, без посредства денег соединится с естественными предпосылками своего бытия, с обществом и с другими людьми. В этой семантике развивались как научные обоснования плановой экономики, так и предсказания «общего кризиса капитализма» и краха его экономической системы со следующим за ним непременным становлением нерыночной, неопосредствованной деньгами централизованной экономики в качестве порядка, соответствующего новому братству и равенству людей. Миф возврата к натуральным экономическим связям, являющимся «естественными», «неотчужденными», утвердился в качестве господствующего метаязыка, описанию на котором подвергались другие семио- зисы. Это означало, что все высказывания в любых сферах — будь то экономическая или социальная наука, общественно-политические идеи, художественные, моральные и т.д. суждения,— должны были приводиться в соответствие с ним или запрещаться. Так, ученые- экономисты, придерживавшиеся монетаристских взглядов, социальные мыслители, считавшие рыночные отношения наиболее адекватной для современного индустриального общества формой социальности, не имели возможности для прямого и открытого развития своих взглядов и были вынуждены высказывать их в форме, например, «критики буржуазных теорий». Однако русскую культуру и в дореволюционный период капиталистической модернизации, и даже в советский период, нельзя считать полностью отрицающей рыночный миф денег как мир рационального порядка и всеобщего хозяйственного, социального и коммуникационного эквивалента. Любой миф включает не достоверное, а «лишь смутное знание, образуемое из неопределеннорыхлых ассоциаций»123. Как показал российский исследователь культуры А.Л. Ястребов, осмысление денег и формирование мифа в культуре носит амбивалентный характер: с одной стороны, отыскиваются все новые формы порождаемого ими зла, с другой и одновременно — утверждается их реальная необходимость. В русской культуре «негативный культ богатства в результате культурных и прежде всего практических метаморфоз переутвердился, приобрел значение интегрирующего начала, коммуникативного комплекса... Ситуация эмоциональной неопределенности уступила место магическому ритуалу исчисления существования в денежных знаках»124. Действительно, господствующим буржуазный миф денег рынка стал в России в период перестройки 90-х гг. XX в., когда целый ряд влиятельных ученых, идеологов и политиков заговорили, о том что рынок является не только универсальным экономическим механизмом, но и «адекватно» описывает все прочие сферы социальной и культурной жизни с помощью денег как универсального мифа и метаязыка. 4.3.
<< | >>
Источник: Зарубина Н.Н.. Деньги как социокультурный феномен Монография. 2011 {original}

Еще по теме Особенности становления и развития буржуазного рыночного мифа денег в русской культуре XIX - XX веков:

  1. Социосемиотическая природа буржуазного мифа денег рынка
  2. Потрал "Книга-учебник". ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА РОССИИ. ЧАСТЬ 2. ГОСУДАРСТВО И ПРАВО РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ В ПЕРИОД АБСОЛЮТИЗМА (С КОНЦА XVII ДО СЕРЕДИНЫ XIX ВЕКОВ) Русское государство и право IX - XVII вв.,
  3. 10.Становление и развитие политической науки за рубежом в XIX—XX вв.
  4. Влияние денег на процесс рационализации: становление рыночной экономики и общества модерна
  5. ОСОБЕННОСТИ ЕДИНСТВА РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ ( ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ)
  6. ТРИ МИФА РЕЛИГИИ ДЕНЕГ
  7. ГОСУДАРСТВО И ПРАВО РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ В ПЕРИОД АБСОЛЮТИЗМА (С КОНЦА XVII ДО СЕРЕДИНЫ XIX ВЕКОВ
  8. 2.Особенности индустриального развития Франции в XIX в.
  9. Становление и развитие антимонопольного регулирования в странах с рыночной экономикой
  10. 7.4. Особенности экономического развития России в конце XIX – начале XX вв.
  11. Антикоммунизм в буржуазных концепциях развития. Экономические проблемы в буржуазной литературе молодых государств
  12. Глава 6 ВОЗНИКНОВЕНИЕ ВУЛЬГАРНОЙ БУРЖУАЗНОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в.
  13. Глава 11 ВУЛЬГАРНАЯ БУРЖУАЗНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИЯ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX — НАЧАЛА XX в.
  14. Кодификация русского права в первой половине XIX в.
  15. § 2. СТАНОВЛЕНИЕ СУЩНОСТИ (ПРЕВРАЩЕНИЕ ДЕНЕГ в КАПИТАЛ)
  16. 4.3 Тенденции социально-экономического развития постиндустриальных государств на рубеже XX—XXI веков
  17. Становление рыночного хозяйства
  18. Постмодернистский миф денег в современной российской культуре
  19. Становление рыночных механизмов финансирования инвестиций.