Задать вопрос юристу
 <<
>>

ПОРОЧНЫЙ КРУГ И БЛАГОЙ КРУГ


Почему бы не «сделать всем хорошо», если инклюзивные институты не являются коммерческой или военной тайной, а, напротив, всячески рекламируются, пропагандируются и даже навязываются (обусловленная экономическая помощь: льготные займы и субсидии в обмен на реформы) такими мощными международными экономическими организациями, как Международный валютный фонд и Всемирный банк?
Начнем с того, что, как констатируют АиР, вызываемые инклюзивными институтами «экономический рост и технологические изменения сопровождаются тем, что великий экономист Йозеф Шумпетер назвал созидательным разрушением» (Ibid.: 84). Вот в этом-то знаменитом «созидательном разрушении» и кроется ответ на поставленный вопрос. Точнее, в том, что является разрушением в процессе замены старого новым. Передовые технологии делают устаревшими существующие знания и технику, новые фирмы приходят на смену старым, в результате структурных сдвигов появляются и исчезают целые сектора экономики. Экономическое развитие, таким образом, неизбежно сопровождается перераспределением доходов; экономический рост создает не только бенефициариев, но и неудачников. Это рождает страх инноваций и, соответственно, боязнь тех институтов, которые «ответственны» за их стимулирование и распространение.
АиР особо выделяют то обстоятельство, что экономический рост, если потенциальным неудачникам не удается его заблокировать, приносит им не только экономические потери. Конфликт вокруг экономических институтов оборачивается конфликтом в отношении политических институтов, и в конечном счете решается вопрос о власти. Плюрализация политических институтов ослабляет власть в абсолютистском режиме и делает гораздо более трудным (если не невозможным) структурирование с их помощью экономических институтов, подчиненных интересам обогащения властной элиты. В результате «люди, которые страдают от экстрактных экономических институтов, не могут надеяться на то, что абсолютистские правители добровольно изменят политические институты и редистрибутивную власть в обществе» (Ibid.: 86-87).
Итак, можно утверждать, что эти абсолютистские правители в подавляющем своем большинстве строят рассуждения примерно так: технологический прогресс, раз он требует радикального изменения столь комфортных для элиты экономических, а затем, вероятнее всего, и политических институтов, не стоит таких жертв. Более того, с ним нужно бороться, не только сохраняя и воздвигая на его пути институциональные барьеры, но и прямыми запретами и уничтожением его материальных плодов (а в отдельных случаях — и их творцов)[112]. Примеров подобного рода история и даже современность знает немало.
АиР постарались подобрать яркие иллюстрации государственного ретроградства. В частности, они упоминают широко известный запрет на океанские путешествия, а также уничтожение передового по тогдашним мировым меркам судостроения в средневековом Китае (Ibid.: 231-234)[113]. Очень жестко контролируемое религиозными и светскими властями книгопечатание появилось в Оттоманской империи только в XVIII в.: в результате лишь 2-3% жителей империи были грамотными в 1800 г., тогда как в Англии в том же году владели грамотой 60% мужчин и 40% женщин (Ibid.: 215). Как Австро-Венгрия, так и Россия первой половины XIX в. тормозили развитие фабричного производства и железнодорожного сообщения из-за страха монархий вызвать к жизни новые социальные движения и утратить политическое status quo (Ibid.: 225-227)[114]. Однако, пожалуй, нет более выдающегося по своей внешней абсурдности случая, чем демонтаж построенной еще в колониальный период в Сьерра-Леоне железной дороги[115].


Эта африканская страна (бывший британский протекторат) служит для АиР и одним из самых наглядных примеров «порочного круга» (Ibid. : 335-344). Как же он складывался? Поиск ответа нужно начать еще с колониальных времен. Дело в том, что Британия традиционно предпочитала управление через местные элиты. В рассматриваемом случае основой его было закрепление и формирование института почти неограниченных властных полномочий верховных вождей (paramount chiefs), которые собирали налоги, осуществляли правосудие и поддерживали порядок.
АиР специально подчеркивают, что британцы не просто нашли опору в традиционном институте как таковом, но и активно трансформировали его под свои нужды. Именно они создали «вертикаль власти» из иерархии вождей с пожизненными полномочиями и систему «правящих домов» (ruling houses) из активных местных коллаборационистов. До британцев страна не знала наследственной аристократии и вожди нуждались в большей общественной поддержке, их статус не был пожизненным (Ibid.: 342).
В этой связи заметим, что в протекторате они строили систему управления, отвечающую худшим традициям европейского абсолютизма. Причем она была не только не свойственна Великобритании того времени (конца XIX — начала XX в.), но и во многом ее историческому прошлому. Понятно, что речь здесь не идет о каком-то «злом умысле». Просто сказался рациональный подход: в конкретных обстоятельствах такая организация оказалась наиболее «экономичной» в качестве экстрактного института, позволяющего с наибольшей выгодой освоить ресурсы территории.
Деколонизация не выдвинула принципиальной альтернативы введенному колонизаторами порядку. «Выборы» верховного вождя проходят в рамках процедур, очень далеких от демократических (из числа членов все тех же «правящих домов»). Главное же препятствие экономическому развитию этот «вождизм» порождает благодаря сохранению за местными лидерами статуса «хранителей земель», предполагающего наличие права перераспределять землю между хозяйствами. Права собственности на нее не утвердились: она не может быть объектом купли-продажи, предметом залога. Очевидно, что в условиях постоянной угрозы передела прав на земельные угодья заинтересованность в инвестициях сходит на нет, и в результате сельское хозяйство пребывает в угнетенном состоянии[116]. Уже

одно это обстоятельство раскрывает причину бедности, недостаточного питания местного населения и прочих связанных с этим проблем (здоровья, продолжительности жизни и т. п.).
Другая характерная особенность британского правления заключалась в том, что оно само создавало и такие экстрактные институты, которых просто не могло быть в родоплеменном обществе. Если вождизм, пусть и в иной форме, все-таки присутствовал до появления колонизаторов, то эти институты строились в буквальном смысле с нуля. Одним из них явилась специальная организация по регулированию рынка (,Sierra Leone Produce Marketing Board), созданная изначально с благими намерениями. Она должна была страховать сельхозпроизводителей от обычных для отрасли резких колебаний цен, закупая продукцию по ценам выше рыночных в случае резкого падения последних и, наоборот, ниже рыночных в случае их скачков. Организация функционировала на основе самоокупаемости и под этим предлогом превратилась в инструмент жесткого налогообложения.
Казалось бы, что с обретением независимости этот метод «колониальной эксплуатации» должен был уйти в прошлое. На самом же деле произошло то, что можно назвать «перехватом института» местной элитой, который к тому же есть все основания определить как «усугубляющий». Дело в том, что в середине 1960-х гг. производители кокосовых орехов в среднем получали 56% от мировой цены, какао — 48%, кофе — 49%. В 1985 г., когда президент-диктатор Стивенс покинул пост, передав дела преемнику — Джозефу Момо, эти цифры составляли 37, 19 и 27%, соответственно. Одно время при Стивенсе налог доходил и до 90% от мировой цены (Ibid.: 338). При этом клептократический режим использовал эти средства отнюдь не на дороги и больницы, а на обогащение главы государства и близких ему людей, а также на покупку политической поддержки.
Вторым «перехваченным» институтом явилась организация добычи алмазов через делегацию монополии на нее одному тресту (Sierra Leone Selection Trust), принадлежавшему южноафриканской компании «Де Бирс». Алмазные месторождения в стране относятся к аллювиальным: драгоценные камни залегают очень близко к поверхности, их добыча не требует дорогого оборудования, шахт и может осуществляться обычными старателями. Эта особенность потребовала создания в 1936 г. специальных вооруженных сил треста-монополиста, препятствовавших свободному промыслу. В 1955 г. британское правительство разрешило добычу лицензированным копателям, но при этом оставило в полной власти треста два самых богатых месторождениями района страны[117].
Естественно, что в 1970 г. трест национализировали. Правда, это можно назвать национализацией, если обращать внимание только на перемену названия (трест стал называться Национальной алмазодобывающей компанией) и считать максиму Людовика XIV «Государство — это я» безоговорочной истиной на все времена. На деле же это была приватизация компании небезызвестным нам Стивенсом, завладевшим долей в 51 %. Прибыли монополиста, разумеется, неплохо служили новым «хозяевам жизни» в отныне суверенном государстве.
Интересна и дальнейшая его судьба. Когда в 1985 г. власть была передана Момо, то он столкнулся с полным коллапсом: неспособностью поставлять какие-либо общественные блага и платить государственным служащим[118]. Co времен правления Стивенса шли сокращения армии и замена ее силами личной безопасности диктатора, что обеспечивало лучший контроль за лояльностью вооруженных людей. Эта тенденция сохранилась и при преемнике. В итоге обессиленная армия в 1991 г. не смогла отбить вторжение сравнительно немногочисленных повстанцев с территории соседней Либерии, объявивших себя Революционным объединенным фронтом (Revolutionary United Front). Страна погрузилась в бездну гражданской войны и анархии, и это продолжалось 10 лет. Государство «провалилось».
История Сьерра-Леоне является довольно типичной для стран черной Африки. В первую очередь поражает, конечно, преемственность институтов: в этом плане уместно говорить о «колониальном наследии» с негативной коннотацией. Британия создала систему опосредованного правления регионами через верховных вождей и их кланы, ставшая суверенной страна ее сохраняет и воспроизводит. Колониальные власти находят способ обременительного налогообложения фермеров через регулирование рынка, суверенная страна его повторяет и усугубляет. Они же создают трест-монополист по добыче алмазов, подавляя мелкое индивидуальное предпринимательство в этой сфере, с опорой на вооруженное вмешательство; все та же фирма (хотя под другим названием и с другим владельцем) ведет себя точно таким же образом и после обретения независимости.
Единственный разрыв преемственности наблюдается в отношении к железной дороге, но тут уже сказались радикальные различия институтов метрополии и колонии. Британская администрация, безусловно, доверяла своим войскам и могла использовать железную дорогу для переброски их в мятежные районы; президент Стивенс, как видно из вышеизложенного, не располагал такой возможностью, и единственным способом наказания непокорных было лишение доступа к портам их предназначенной на экспорт продукции.
Продолжая разговор об экстрактных колониальных институтах, нельзя пройти мимо вопроса об организации работорговли. Рабство как институт было известно в Африке и до европейцев, хотя и не получило широкого распространения. Однако АиР указывают на организованную европейцами экспортную работорговлю (ранее не существовавшую), во- первых, как на причину усиления абсолютизма местных государственных и полугосударственных образований, выстраивавшихся вокруг одной главной функции — захватывать и продавать рабов[119]. Во-вторых — как на источник разрушения зачатков правосудия: любое, даже незначительное преступление наказывалось обращением в рабство исключительно по причине экономической целесообразности. Глубокие следы института рабства находят даже в XX в.: в Сьерра-Леоне оно было окончательно отменено лишь в 1928 г., а в Либерии еще в 60-е гг. нашего столетия примерно четверть имеющейся рабочей силы в той или иной степени принуждалась к труду внеэкономическими методами (Ibid.: 258)[120].
АиР анализируют влияние колониализма не только в Африке южнее Сахары. Они уделяют внимание результатам деятельности голландской
Ост-Индской компании на территории современной Индонезии и английской компании с таким же названием на территории Индии (Ibid.: 199-200, 245-250, 272-273). В целом эта деятельность оценивается отрицательно как источник того, что авторы называют «развитием вспять» {reverse development). Если затронуть историю с Индией, то здесь на первый план в качестве причины «развития вспять» выходит не только активность самой компании, сколько ее вынужденная переориентация с торговли индийским товаром в результате запрета метрополией экспорта традиционных индийских тканей. Естественно, что работавшая на всю Европу местная текстильная промышленность практически перестала существовать, города пришли в упадок. В результате компания была вынуждена перейти от организации торговых факторий к вооруженной экспансии и захвату «под себя» экстрактных институтов налогообложения индийских правителей[121].
Впрочем, АиР справедливо подчеркивают, что никто не знает траектории гипотетического самостоятельного и независимого развития (Ibid.: 271) — в том смысле, что пошло бы оно по пути образования инклюзивных институтов или нет. Ведь спрос на те же традиционные индийские ткани, давший толчок развитию, был не внутренний, а связь между кустарными производителями и их потребителями в Европе имела место лишь благодаря деловой активности все той же британской компании.
Очевидно, неверно было бы сводить все институциональные пороки бывших колоний к наследию пришельцев из Европы. Ta же Либерия, которая формально всегда оставалась независимой, переживала коллизии не меньшие, чем ее северная соседка Сьерра-Леоне. В исследовании АиР много пишется об Эфиопии и Сомали (Ibid.: 234—243,344, 358-361,376). В первом случае речь идет о централизованном абсолютистском режиме с исключительно локальными корнями. АиР делают вывод о том, что «без сомнения, Эфиопия была идеальным образчиком абсолютизма» (Ibid.: 235). Власть императора ничем не ограничивалась, и он обладал таким же правом на произвольное перераспределение земель, как и верховные вожди из Сьерра-Леоне. Вплоть до революции 1974 г. в стране существовала система, называемая gult. Первые источники упоминают о ней еще в XIII в. В переводе на европейские понятия она очень близка феодальному лену. Держатель gult получал от императора землю и право налогообложения занятых на ней в обмен на оказание услуг (прежде всего в виде военной службы). У крестьян изымалось от V2 до 3A произведенной продукции. АиР считают эту систему более «экстрактной», чем европейский аналог (Ibid.: 178).
После революции 1974 г. Эфиопия переживала потрясения в результате диктатуры коммунистически настроенных военных, конфликтов с соседними странами и сепаратистами. Однако механизм преемственности институтов абсолютистской власти («железный закон олигархии») действовал и в этом случае. Только здесь Великобритания была уже абсолютно ни при чем. Так, режим военного диктатора Менгисту Хайле Мариама во многих отношениях повторял модель императорского правления, что проявлялось даже в чисто внешних признаках[122].
Что касается Сомали, то страна исторически управлялась различными кланами. He вдаваясь в подробности, можно констатировать факт, что единство страны после обретения независимости в 1960 г. удалось как-то сохранять лишь в течение 30 лет. После этого начался ее распад, сопровождавшийся войной «всех против всех». Сомали является лучшим образчиком так называемого провалившегося государства[123].
Отсутствие политической централизации усугубляло проблемы, стоявшие перед странами с экстрактными институтами. В этом случае не гарантируются не только базовые права собственности, но и сама жизнь. Естественно, что в таких условиях нет даже слабых стимулов к инвестициям. АиР замечают, что «политической централизации сопротивляются по той же причине, по какой абсолютистские режимы сопротивляются переменам: это часто обоснованный страх того, что изменение перераспределит политическую власть от тех, кто доминирует сегодня, к новым индивидам и группам» (Ibid.: 244).
В одной из недавних статей АиР обращают внимание на проблему, с которой сталкивается политика экономических реформ (Acemoglu, Robinson 2013). Если предпринимаются реальные шаги в направлении устранения внесенных в экономику искажений и, соответственно, повышения ее эффективности, то следует обращать внимание и на их возможные политические последствия. Эта общая идея относится не только к попавшим в «порочный круг» странам, но, в частности, и к ним тоже.
Авторы снова вспоминают о Сьерра-Леоне (Ibid.: 187-188). Ее недавняя история помогает понять связь между экономическими реформами и политическими неудачами, которые превращают просто отсталую абсолютистскую страну с экстрактными институтами в провалившееся государство. Если вернуться к президенту Момо, то надо сказать, что вскоре после получения власти из рук предшественника ему не осталось ничего иного, кроме как обратиться за поддержкой к МВФ. Понятно, что в результате он столкнулся с набором стандартных встречных требований, касающихся макроэкономической стабилизации. Однако повышение фискальной ответственности и сокращение бюджетных расходов лишило его значительной части средств для покупки политической лояльности бюрократии и региональных элит. Ему не оставалось другого варианта, кроме как заменить пряник кнутом, и он начал операцию «Чистое государство», нацеленную на захват вооруженными силами всех алмазоносных территорий. Таким образом он рассчитывал прибрать к рукам оставшиеся в стране источники ренты, но вместо этого в качестве непредвиденного последствия получил тотальную гражданскую войну[124].
Изложенный выше материал позволяет теперь сформулировать логическую схему, описывающую «порочный круг». Она представлена на рис. 3.
Порочный круг по Асемоглу-Робинсону
Рис. 3. «Порочный круг» по Асемоглу-Робинсону


Ранее уже кратко говорилось о взаимосвязи и взаимообусловленности экстрактных политических и экономических институтов. В характеризующихся явным доминированием экстрактных институтов абсолютистских государствах власть имущие элиты почти не ограничены в своих действиях по созданию подконтрольных монополий и близких к ним хозяйственных организаций, приносящих средства, которыми они вольны распоряжаться по своему усмотрению. Эти средства распределяются ими между накоплением личного богатства и инвестированием в укрепление существующих экстрактных политических институтов. Последнее принимает различные формы: щедрую оплату лояльных вооруженных формирований, подкуп судей, фальсификацию выборов и т. д. Ну а достижение политических целей в этой системе едва ли не автоматически расширяет и возможности извлечения ренты из экономической деятельности.
АиР видят и другую сторону «порочного круга»: экстрактные политические институты резко повышают ставки в политической игре. Кто контролирует государство, тот контролирует все[125]. «Экстрактные институты создают стимулы для внутренней борьбы ради контроля власти и ее выгод» (Ibid.: 344). Обусловленные этими институтами стимулы внутренней борьбы могут пребывать в латентном или не слишком активном состоянии годами, а то и десятилетиями. Однако именно они закладывают мощный потенциал политической нестабильности, который при сочетании ряда неблагоприятных обстоятельств буквально разрывает государство и страну, приводя к хаосу и гражданским войнам[126].
Интересно, что даже такой исход не избавляет страну от экстрактных институтов. К этому выводу приходят АиР, обращаясь, в частности, к примеру все той же Сьерра-Леоне, но уже после окончания гражданской войны. В 2007 г. на демократических выборах победила партия хорошо известного нам Стивенса. Ряд членов его кабинета заняли места в новом правительстве, а два его сына были назначены послами в США и Германию. АиР констатируют, что в силу исторически укоренившихся в стране в высшей мере экстрактных институтов «общество не только страдает экономически, но также колеблется между полным беспорядком и неким подобием порядка» (Ibid.: 401^02).
Разумеется, такие крайне негативные последствия экстрактных институтов — возможный, но далеко не единственный вариант. He все страны с преобладанием экстрактных институтов превращаются в провалившиеся государства. Таковых, например, нет в Латинской Америке. Однако в этом регионе даже наиболее благополучные из государств часто неспособны разорвать «порочный круг». Классическим образцом неудачных попыток выйти из него является Аргентина. Настолько, что АиР припоминают слова нобелевского лауреата по экономике Саймона
Кузнеца (1901-1985) о том, что на свете есть четыре типа стран: развитые, недоразвитые, Япония[127] и Аргентина (Ibid.: 384).
He вдаваясь подробно в историю страны (она, в отличие от истории Сьерра-Леоне, более или менее известна), заметим, что к Первой мировой войне ей удалось стать одной из богатейших в мире. До ее начала Аргентина прошла через почти 50-летний период непрерывного роста. Происходившие с ней на протяжении остальной части XX в. коллизии АиР, естественно, приписывают экстрактным институтам, которые приводят к тому, что выборы не рождают доминирование инклюзивных политических или экономических институтов. В случае Аргентины природа этого кроется в особенностях ее провинций, они не столь отличны от Перу или Боливии, как ее столица. В части из них имела место энкомьенда (см. выше).
АиР, подчеркивая общность Хуана Перона (1895-1974) и Уго Чавеса (1954-2013), полагают, что, во-первых, несправедливости, порождаемые на протяжении многих лет экстрактными институтами, вызывают стремление выбирать политиков с экстремальными программами в надежде на то, что таким образом можно будет выскочить из «порочного круга». Во-вторых, экстрактные политические институты, делающие политику столь привлекательной, выдвигают на первый план сильную личность, а не эффективную партийную систему с выбором между различными социально приемлемыми альтернативами. В итоге и Перон, и Чавес — это еще один облик «железного закона олигархии» (Ibid.: 387-388).
После рассмотрения самых различных стран (кроме Сьерра-Леоне, Мексики и Аргентины, в обзор включены Зимбабве, Колумбия, Северная Корея, Узбекистан и Египет) авторы отвечают на вопрос «Почему страны терпят неудачу?». При их несходстве в географии, культуре, истории и проч. у них есть одна общность: это все те же экстрактные институты. Естественно, что внутри данных институтов присутствуют очень значительные различия от страны к стране. В конце концов, Аргентина — не Северная Корея и даже не Узбекистан. Политические институты в Аргентине и Колумбии куда больше ограничивают поведение элит, чем в Сьерра-Леоне или Зимбабве. Это вытекает из исторического институционального наследия, которое во многом объясняет и разрыв в уровне жизни между ними. Однако это не отменяет того факта, что все перечисленные страны находятся в ловушке «порочного круга».
Есть ли выход из такого круга? Процитируем АиР: «Сегодня решение проблемы политических и экономических неудач стран — это трансформация их экстрактных институтов в направлении инклюзивных. “Порочный круг” означает, что это нелегко. Ho это — не невозможно, и “железный закон олигархии” — не неизбежность» (Ibid.: 402)[128].
Столь жизнеутверждающее заявление вроде бы противоречит их же пессимистическому выводу о том, что «вы не можете сконструировать процветание» (Ibid.: 446). Однако, согласно отстаиваемому видению проблемы, таковое появляется как результат набора случайных исторических обстоятельств, складывающихся спонтанно в логическую цепочку шагов, ведущих к появлению и последующему закреплению и воспроизводству инклюзивных институтов («благому кругу»)[129].
В схеме перехода к ним задействованы два фактора: критические стечения обстоятельств (lt;critical junctures) и институциональные сдвиги, возникающие в результате реакции на них. Причем эти сдвиги в ответ на одно и то же критическое стечение обстоятельств (далее — КСО) могут быть расходящейся направленности для различных стран и регионов. АиР демонстрируют работу этой пары прежде всего на примере истории Англии, где она проявила себя наиболее ярко. Первым KCO явилась смертоносная эпидемия чумы в XIV в. («Черная смерть»), которая в результате резкого падения численности населения покончила с крепостным статусом[130]. Это же КСО, приведшее к исчезновению крепостного сословия (serfs) в Англии, вызвало противоположные последствия в Восточной Европе, выразившиеся в конечном итоге в так называемом втором закрепощении[131].
Следующей «английской удачей» явилась неспособность английской короны монополизировать атлантическую торговлю в эпоху правления Елизаветы I. Она вынуждена была просить средства у парламента. В обмен парламент требовал уступок. Одной из таких и явился вынужденный отказ от указанной монополизации. Испанская же монархия прочно закрепила за собой эксклюзивное право на заморскую торговлю. И хотя кортесы формально могли контролировать налоги, королевский двор в них практически не нуждался. Золото и серебро из Нового Света позволяли им игнорировать требования слабых представительных органов. Это еще одно KCO (открытие и освоение Америки), которое имело противоположные последствия для разных стран.
Демонополизация атлантической торговли во многом создала тот независимый класс, который не мог смириться с растущим произволом королевской власти в первой половине XVII в. После серии известных потрясений Англия в результате Славной революции (1688 г.) пришла к конституционной монархии. Парламент добился серьезных полномочий и независимости от короны. Кроме того, что очень важно, создалась такая ситуация, когда ни одна группа интересов в самом парламенте не могла подавить другую. В силу их прямой связи с бизнесом это равновесие означало и поддержание конкурентной среды в экономике. He случайно, что промышленная революция спустя несколько десятилетий развернулась именно в Англии.
В этом анализе следует подчеркнуть два момента. Во-первых, случайность событий. Во-вторых, отсутствие необратимости на пути к инклюзивным институтам. Скажем, поражение Англии от Непобедимой армады могло изменить ход мировой истории. А кроме того, то, что продвижение к инклюзивным институтам можно повернуть вспять (reverse development) и без всякой армады, АиР хорошо иллюстрируют в разделе «Почему Венеция стала музеем?» (Ibid.: 152-156)[132].
В то же время с какой-то точки достигается устойчивость (необратимость) инклюзивных институтов[133]. Включается в работу то, что АиР обозначали как «благой круг». Они видят несколько механизмов его реализации (Ibid.: 332-334).
Во-первых, логика плюралистических политических институтов делает узурпацию власти диктатором, фракцией внутри правительства или даже добронамеренным президентом очень трудным делом. Она натолкнется на активное сопротивление этих институтов[134]. Плюрализм включает также верховенство закона, которое не допускает посягательства одной группы на права других и, главное, открывает дорогу к участию в политическом процессе, к большей инклюзивное™. Ин- клюзивность в политике («один человек — один голос») есть следствие присущего верховенству закона равенству всех перед законом (equal treatment).
Во-вторых, надо помнить о поддержке инклюзивных политических институтов экономическими институтами такого же рода. Это создает еще один механизм «благого круга». В Англии эпохи промышленной революции отсутствие монополий делало узурпацию власти не столь выгодной, и одновременно по этой же причине неравенство хоть и было высоким, но не настолько, как в случае их наличия. Последнее обстоятельство способствовало поэтапному успеху демократизации в виде расширения избирательного права (достижению все большей инклюзивное™) под давлением массовых движений на элиты[135]. В книге

«Экономическое происхождение диктатуры и демократии» АиР пришли к следующему заключению: «Демократия возникает, когда неравенство достаточно высоко для того, чтобы лишенные права голоса его требовали, но не слишком высоко для того, чтобы элиты нашли выгодным применение репрессий» (Acemoglu, Robinson 2006: 402). Это состояние, таким образом, рассматривается как условие устойчивости пути становления демократии.
В-третьих, инклюзивные политические институты предполагают наличие свободных СМИ, а они снабжают информацией об угрозах инклюзивным институтам и мобилизуют на их защиту. АиР в качестве примера приводят медийную кампанию против так называемых баро- нов-разбойников в США, которые угрожали политическому плюрализму (Acemoglu, Robinson 2012: 334).
Таким образом, инклюзивный порядок и присущий ему «благой круг» можно представить схематически примерно так (рис. 4).
Благой круг по Асемоглу-Робинсону
Рис. 4. «Благой круг» по Асемоглу-Робинсону


Политический плюрализм (разделение властей, система сдержек и противовесов) поддерживает верховенство закона, которое в силу своей природы требует и инклюзивности в политике (равенства политических прав в форме всеобщего избирательного права). Последняя тесно взаимосвязана с инклюзивностью в экономике (отсутствием монополий, высоких входных барьеров). Обе они поддерживают свободные СМИ, которые, в свою очередь, оберегают плюрализм в политике, заранее сигнализируя об угрозах в его адрес. Очевидно, что эта схема не столь логична, как схема «порочного круга»[136]. Однако не будем на ней дольше задерживаться, а перейдем к поиску авторами ответа на очень актуальный сегодня вопрос: так ли обязательна полная замена экстрактных институтов инклюзивными для устойчивого роста национальных экономик?
<< | >>
Источник: Заостровцев, А. П.. О развитии и отсталости: как экономисты объясняют историю.. 2014 {original}

Еще по теме ПОРОЧНЫЙ КРУГ И БЛАГОЙ КРУГ:

  1. § 3. Круг наследников по завещанию
  2. КАК ИЗ ПИРАМИДЫ СДЕЛАТЬ КРУГ
  3. Основные атрибуты управления Круг Деминга
  4. Философия, круг ее проблем и роль в обществе.
  5. Круг читателей этой книги — наш "рынок" менеджеров
  6. § 3. Круг лиц, участвующих в производстве по уголовным делам,и отношения между ними
  7. Миф первый Чем шире круг потребителей, тем больше для него подходит массовый маркетинг
  8. Механизмы валютного рынка
  9. 5.4. Многосторонние торгово-экономические организации
  10. И.М. Синяева, СВ. Земляк, ВВ. Синяев. Маркетинг в малом бизнесе, 2004
  11. Управление людьми как средство достижения цели
  12. 2.18.Виникнення соціологічного напрямку в кримінології
  13. Ваше окружение
  14. Социальное назначение и функции права
  15. § 5. Право на обязательную долю в наследстве
  16. § 3. Предметы ведения субъектов РФ и гарантии их прав
- Регулирование и развитие инновационной деятельности - Антикризисное управление - Аудит - Банковское дело - Бизнес-курс MBA - Биржевая торговля - Бухгалтерский и финансовый учет - Бухучет в отраслях экономики - Бюджетная система - Государственное регулирование экономики - Государственные и муниципальные финансы - Инновации - Институциональная экономика - Информационные системы в экономике - Исследования в экономике - История экономики - Коммерческая деятельность предприятия - Лизинг - Логистика - Макроэкономика - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Налоги - Оценка и оценочная деятельность - Планирование и контроль на предприятии - Прогнозирование социально-экономических процессов - Региональная экономика - Сетевая экономика - Статистика - Страхование - Транспортное право - Управление затратами - Управление финасами - Финансовый анализ - Финансовый менеджмент - Финансы и кредит - Экономика в отрасли - Экономика общественного сектора - Экономика отраслевых рынков - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая теория - Экономический анализ -